Дверь осталась открытой. В коридоре дежурка, пахнет махоркой, кипятком и ещё чем-то казённым, чем всегда пахнут такие места — щами, которые никто не доел, и тоской.

Я вышел. Протезы стучат по крашеному полу чётко, как костяшки счёт. Стараюсь идти ровно, не хромать. В дежурке за столом сидит тот самый мент, что меня будил, листает какой-то журнал. Увидел меня, отложил цигарку.

— Слышь, Мышкин, а как ты… ну это? — он покрутил пальцем у своей штанины. — С детства?

— С четырнадцати, — говорю. — Поездом отрезало. Я на путях уснул, пьяный был. С тех пор не пью.

Это неправда. Правду я ему рассказывать не собираюсь. Про то, как мы из интерната сбежали на товарняке, как я сорвался, когда нас менты снимали, как колёса хрустнули — это моё, личное. Да и не поверит он.

— Поездом, значит, — он как-то по-новому на меня посмотрел. — А сейчас куда прёшься? В Архангельске самом чего не сидится? Родня есть?

— Сирота, — говорю коротко. — В интернате я. Выпустился вот. Решил море посмотреть.

— Море, — хмыкнул он. — Тут до моря, парень, пилить и пилить. И не на протезах. Ты мне зубы не заговаривай. У тебя в рюкзаке раскладушка, сухпай на неделю и компас военный. Ты в тундру собрался? По грибы? По ягоды?

Я молчу. Он вздыхает, трёт ладонью небритое лицо. Видно, что ночь была тяжёлая, и тут ещё я со своими ходулями.

— Ладысь, Мышкин. Колись давай по-хорошему. Кто тебе сказал, куда идти? Кто проводник?

— Нету проводника, — говорю. — Сам. В интернете читал. Про Зону, про артефакты. Думал, если найду что, продам. Мне протезы нормальные нужны, спортивные. А где деньги брать? Пособие? Там только на чулки-носоки и хватает.

Мент слушает, не перебивает. Потом встаёт, идёт к титану, наливает в кружку кипятку, кидает туда два куска сахара, размешивает ложкой с погнутым черпаком. Ставит передо мной.

— Пей. И жри давай, вон бутер с сервелатом. Не ссы, не отравлено.

Я жую. Хлеб чёрствый, колбаса краями подсохла, но горячо и сладко во рту, и я понимаю, что зверски хочу есть. Он смотрит, как я жую, и молчит. Потом говорит:

— Зона, говоришь... Эх, Мышкин-Мышкин. Тут мужики опытные пропадают. А ты... Ну ладно, допустим, дошёл бы ты. Допустим, нашёл бы эту аномалию. А обратно? Ты про "карусель" слышал? Про то, как там время течёт? Или про ловушки? Нет? То-то.

Он закуривает, пуская дым в открытую форточку.

— Слушай сюда. Я тут не первый год. Знаю одного человека. Он в Зону ходит, сталкер ещё с тех пор, как это всё... короче, легально-нелегально, но жив пока. Он тебя, может, и не возьмёт. Но если возьмёт — слушаться его как бога. Икону. Мать родную. Всё, что скажет — делать. Понял?

— Понял, — говорю, и сердце ухает куда-то вниз, в пустоту, где у нормальных людей ступни.

— Документы у тебя с собой? Паспорт?

— В рюкзаке.

— Тащи. Я тебе справку накатаю, что проверен, отпущен, претензий не имею. И адресок дам. Сходишь по нему сегодня. Если повезёт — завтра к вечеру будете на месте. Если нет — дуй обратно в свой интернат, пока не замёрз.

Я иду в камеру, собираю рюкзак. Руки дрожат. Не от страха. От того, что всё как-то слишком быстро. Мент пишет справку, корявым почерком, печать ставит — синюю, размазанную. Протягивает мне вместе с бумажкой, на которой адрес: "Ул. Набережная, д. 13, кв. 7. Спросить Степаныча".

— И вот ещё, — он лезет в сейф, достаёт плоскую фляжку, плескает в пустую кружку из-под кипятка. — Опрокинь. Для сугреву. И для храбрости.

Я морщусь, но пью. Водка как водка, обжигает горло, разливается теплом в груди. Киваю.

— Спасибо, дядька...

— Сергеич я, — говорит мент. — Иди уже, Мышкин. И... это... Ноги береги. Они у тебя одни. Других не будет.

Выхожу на улицу. Архангельск встречает серым небом, мокрым снегом и запахом моря, который я сначала не узнаю — пахнет рыбой, солью и холодом. Достаю бумажку, смотрю адрес. Набережная, дом 13.

Поворачиваюсь спиной к вокзалу и иду в сторону Северной Двины. Протезы стучат по мокрому асфальту. Впереди — Зона, Степаныч и, может быть, новая жизнь. Или просто снег, который всё идёт и идёт.