# Генерация свежая (стена текста)

За дверью слышатся удаляющиеся шаги, мат и приглушённый разговор. О чем они там, можно не гадать: дежурного, который его забирал, сейчас, судя по интонациям, имеют на чем свет стоит. Мол, кого привёз? Уродца этого? Теперь с ним возись, оформляй, а он, может, вообще инвалид детства, неприкосновенный.

Даня усмехается в темноте. Неприкосновенный. Как же.

Он нашаривает рукой рюкзак. Рюкзак — это святое. Там сменное бельё, пара носков, сухпай (две банки тушенки, галеты, плавленый сырок, который он сэкономил ещё в интернатовской столовой), фонарик, нож и самое главное — «Свидок» Платонова. Книгу эту ему воспитательница подарила на прощание. Сказала: «Ты, Даня, сам как этот... как мальчик из рассказа. Дорогу ищешь, где все равны». Даня книгу пока не читал, тяжелая, но в рюкзаке носил, как талисман. И компас. Обычный туристический, со свистом купленный в комиссионке в Брянске.

Протезы надеты ровно, привычная тяжесть в штанинах, легкая боль в натёртых за день культях — привычно. Он делает несколько шагов по кафельному полу, прислушиваясь к себе. Не скрипят, не шатаются. Можно идти.

Выходит в коридор. Он узкий, с побеленными стенами, где-то в конце горит яркий свет и галдят голоса. Пахнет казёнщиной, табаком и пережаренными котлетами. Желудок сводит судорогой. Пожрать бы сейчас — за душу бы отдал.

— Эй! — окликает его тот самый мент, что будил. Он стоит у стойки дежурного и нервно курит, стряхивая пепел прямо в пустую консервную банку. — Мышкин, давай сюда. Щас разбираться будем.

За стойкой сидит толстый капитан с сонными глазами. Он лениво листает паспорт Дани, поглядывая то на фотографию, то на оригинал.

— Мышкин Даниил... Семнадцать лет, — бубнит он. — Из детского дома-интерната города Сельцо Брянской области. Место назначения...

— Архангельск, — спокойно отвечает Даня. — Я же говорил уже.

— А вот хер тебе, а не Архангельск, — встревает тот, нервный. — Тут написано «до станции Архангельск-Город», проездной документ оформлен... ну и чё? Ты кому врешь, пацан? Дальше Архангельска только Северодвинск, а там Зона. Тебе туда, что ли? Экскурсию захотелось?

Капитан отрывается от паспорта.

— Ты ж неглупый парень, Даня, — говорит он устало. — Объясни мне, старому дураку: на хрена тебе в Полярную Зону? Там же радиус, там жопа. Ты на своих-то ходулях далеко уйдешь? Тебя ж там первые же мутанты сожрут. Или свои же, сталкеры, пристрелят, чтоб не маялся.

Даня молчит. Он смотрит в окно, за которым чернота полярной ночи, только редкие фонари и мокрый снег.

— Я не за артефактами, — тихо говорит он. — Я... в Сосновку. Мне адрес дали.

— В Сосновку? — переглядываются менты. — Это ж вообще закрытый военный городок, за Северодвинском, считай, на полигоне.

— Там отец живет, — говорит Даня и сам удивляется, как спокойно это звучит. — Мышкин Сергей Петрович. Майор. В войсках радиационной разведки служит. Он меня... ну, в общем, он не знает, что я еду.

Тишина в дежурке повисает такая, что слышно, как гудит старый холодильник в углу.

Нервный мент даже курить перестает.

— Ты чё, Мышкин? — шепотом спрашивает он. — Ты чё несешь? Какой майор? У тебя ж в паспорте... кругом сирота, родители неизвестны...

— В паспорте написано, что из детдома, — перебивает Даня. — А майор — это... ну, он там был, когда Зона открылась. В первый год. Его комиссовали, а потом он обратно поехал, добровольцем. Меня тогда еще не родилось. А мать... она в интернат сдала и пропала. А недавно я письмо нашел, у воспитательницы в столе случайно. Она для меня берегла, пока восемнадцать не стукнет. От него. Он там, в Сосновке. Живой. Пишет, что ищет меня.

Капитан медленно откладывает паспорт.

— Письмо где?

— Сжег, — врет Даня. — Чтоб не отобрали.

Нервный мент садится на табуретку, смотрит на Даню совсем другими глазами. Теперь он видит не инвалида-беспризорника, а пацана, который через полстраны перся, чтобы найти отца-офицера, служащего в Зоне.

— Ну бля... — снова говорит он, но уже без мата, а как-то обреченно.

Капитан молчит долго. Потом встает, подходит к окну, за которым белая ночь (хотя какая, к черту, ночь — декабрь на дворе) сменяется черной полярной тьмой.

— Слушай сюда, Мышкин, — говорит он, не оборачиваясь. — До Сосновки ты не дойдешь. Там блокпосты, пропуска, режим. Даже если доберешься, майора этого тебе не найдут, или он сам тебя пошлет подальше, потому что ты ему, извини, никто. Ребенок внебрачный, в интернате выросший. Зачем ты ему?

— Затем, — упрямо говорит Даня, — что он сам написал: «Прости, сынок, что не искал. Думал, так лучше. В Зоне я понял: лучше не бывает. Приезжай, если жив буду».

— Красиво, — хмыкает капитан. — Платоновщина. Только жизнь, она не книжка.

Он поворачивается.

— Ладно. Формально ты — несовершеннолетний, следующий транзитом. Комендантский час в Архангельске уже действует, но ты не гуляешь, ты на вокзале сидел. Формально — придраться не к чему. Отправим тебя обратно, в Брянск, с сопровождением.

Даня сжимает кулаки. Ноги в протезах начинают ныть сильнее — то ли от стояния, то ли от отчаяния.

— А неформально, — добавляет капитан тихо, — в Сосновку завтра утром уходит санитарный поезд с гумпомощью для военных. Там наш фельдшер поедет, Вакуленко, он мужик нормальный. Если договоришься с ним, чтобы ты ему помогал, грузы таскать — ты ж, я смотрю, парень крепкий, протезы современные, — то, может, и пропустят тебя через КПП. Но это — только если Вакуленко согласится. И если ты сам не передумаешь, когда увидишь, что там, за Северодвинском, творится.

Нервный мент смотрит на капитана, открыв рот.

— Ты чё, Петрович? Совсем охренел? Пацан же без ног! В Зону!

— Заткнись, — устало обрывает его капитан. — Он уже в Зоне, дурак. С самого рождения. А там, может, хоть отца найдёт. Или себя.

Он снова садится за стол, чиркает что-то на бумажке, протягивает Дане.

— Адрес вокзала, где санитарный поезд стоит. Второй путь, тепловоз с красной полосой. Найдешь Вакуленко, скажешь: «От Петровича с Октябрьского». И вали. Пока я не передумал.

Даня берет бумажку. Руки чуть дрожат, но он прячет это, засовывая листок в карман куртки.

— Спасибо, — говорит он хрипло.

— Иди уже, Мышкин, — отворачивается капитан. — И протезы свои береги. В Зоне новые не выдадут.

Даня выходит в ночь. Снег летит крупными хлопьями, липнет к лицу, тает. За спиной гремит дверь отделения. Он стоит на крыльце, смотрит на темное небо, где ни звезд, ни северного сияния — только тяжелые тучи, набитые снегом.

Где-то там, за снегом, за блокпостами, за радиационным периметром — Сосновка. И человек, который, может быть, действительно ждет.

Он поправляет лямки рюкзака, делает шаг, прислушиваясь, как скрипят протезы по утрамбованному снегу. Ноги гудят, культи саднит, есть хочется зверски.

Но он идет.

В сторону вокзала. К тепловозу с красной полосой. К Зоне.