Выхожу в коридор. Там, кроме мента, который меня будил, еще двое: молодой лейтенант с нервным лицом и пожилой капитан с усами, как у моржа. Сидят за столом, пьют чай из граненых стаканов. На столе — пачка печенья «Юбилейное». Сглатываю слюну.

— Садись, Мышкин, — капитан кивает на табуретку напротив. — Будешь чай?

— А можно?

— Наливай, — он пододвигает ко мне заварной чайник. — Только осторожно, горячий.

Я наливаю. Руки дрожат слегка — то ли с голодухи, то ли с непривычки, когда на тебя смотрят в упор трое ментов. Лейтенант пялится на мои ноги, на то, как штанины ровно лежат поверх протезов, и морщится, будто лимон разжевал.

— Ты откуда такой красивый? — спрашивает капитан. — Документы твои смотрели. Детдом под Брянском, сирота, группа инвалидности... А в Архангельске тебе чего надо? Родственники есть?

— Нету родственников, — говорю. И добавляю сразу, потому что врать бесполезно: — Я в Зону собираюсь.

Молодой лейтенант аж поперхнулся. Капитан усы расправил, смотрит внимательно, но без злости. Устало так смотрит.

— В Зону, значит. В Полярную. Слушай, Мышкин, ты хоть понимаешь, что это режимный объект? Что там погранцы стреляют без предупреждения, если полезут? Что там люди пропадают каждое лето — не возвращаются?

— Понимаю, — говорю. — Я читал.

— В интернете начитался, — вставляет мент, который меня будил. Он у двери стоит, руки скрестил. — Форумов, блогов. Там пишут, что в Зоне можно за артефакты бабла срубить. А что ноги оставить можно — не пишут. Ты ж уже без ног, Мышкин. Тебе второй раз не повезет.

Молчу. Хочется сказать, что я не за баблом еду. Что мне восемнадцать только стукнуло, что в интернате мне сказали — свободен, живи как хочешь. А как жить, если на протезах этих никуда не берут? Если на бирже труда предложение одно — надомная работа, конверты клеить. А в Зоне, говорят, воздух другой. И люди другие. И можно, если повезет, такой артефакт найти, что ноги новые вырастут. Глупость, конечно. Сказки. Но когда выбора нет, и в сказку поверишь.

— Я не полезу через кордоны, — говорю. — Я легально хочу. В сталкеры наниматься.

Капитан вздыхает тяжело. Тянется за печеньем, ломает пополам, одну половину мне протягивает.

— На, ешь. Слушай сюда, Мышкин. Сталкеров официальных не бывает. Бывают сотрудники научных групп, бывают ликвидаторы, бывают военные. Все с допусками, с подписками. А таких, как ты... — он головой качает. — Ты хоть карту Зоны видел? Там периметр — сорок километров. Там зараженная земля, аномалии эти, мутанты... На протезах ты далеко уйдешь?

— Я тренировался, — говорю. И сам слышу, как жалко это звучит.

Молодой лейтенант вдруг встает, выходит в коридор. Слышно, как он там с кем-то по рации говорит. Капитан дожевывает печенье, запивает чаем.

— Значит так, Мышкин. Формально ты совершеннолетний, держать тебя мы не можем. Не за что. Но в Зону мы тебя не пустим. Сделаем проще: есть у нас в городе центр адаптации для таких, как ты. С койками, с питанием, с психологами. Поживешь там недельку, оформим документы, отправим тебя обратно в Брянск. С билетом, с провожатым. Не смотри так — это не тюрьма. Там ребята после армии, с контузиями, после ранений. Поймут тебя.

— Я не поеду обратно, — говорю тихо.

— Поедешь, — это уже мент у двери говорит. — Потому что другого выхода нет. Или с нами поедешь, или на вокзале через час снова заметут — и поедешь уже в другой отдел, где разговор другой будет. Выбирай.

Я допиваю чай. Горячий, сладкий. Печенье во рту тает. Думаю о том, что рюкзак мой там, в камере, остался. А в рюкзаке — самое главное. То, что я в интернате два года собирал. Самодельные детекторы аномалий, схемки, записки сталкерские, распечатки с форумов. И нож. Хороший нож, охотничий, мне завхоз подарил на прощание.

— Ладно, — говорю. — Поехали в ваш центр.

Капитан кивает довольно. Мент у двери расслабляется чуть. А я смотрю в окно — там серое архангельское утро, дождь моросит, и где-то там, за этим дождем, за домами, за постами, лежит Зона. Моя Зона. Я до нее полторы тысячи километров ехал, на перекладных, на попутках, на последние деньги. И сейчас я от нее ближе, чем когда-либо.

Выходим на крыльцо. Мент ведет меня к УАЗику. Сажусь на заднее сиденье, протезы ставлю ровно, чтобы не мешали. Мент садится за руль, капитан рядом.

— Ты не боись, Мышкин, — говорит капитан, оборачиваясь. — Жизнь она длинная. Еще набегаешься.

Киваю. А сам думаю: длинная-то длинная, только вот бегать на протезах — не то что на своих двоих. Но ничего. Я еще покажу.

УАЗик трогается. Город плывет за стеклом — серый, мокрый, чужой. А я про себя перебираю план Б. Потому что план А провалился, но это не значит, что я сдамся.

Я же Мышкин. Мышкины не сдаются.